Мое бирское детство: дед и Боря

Алла Михайличенко,  Москва. Родилась в 1957 году в Бирске в семье военнослужащего.  Окончила Уфимский авиационный институт в 1980 г. Обучаясь инженерной специальности, испытывала интерес к гуманитарным наукам. В  2001 г. окончила Московский психолого-социальный институт по специальности «Психолог в социальной сфере».  Жизненный опыт,  детская зрительная и ассоциативная память--это то, что помогает ей как автору рисовать словом. Именно из этого опыта появился ее интерес к написанию маленьких рассказов о детстве, семье, друзьях и всех,  кто окружал автора любовью, заботой и просто вниманием. Предлагаем читателям еще два эссе автора о Бирске.

В гостях у дедушки и бабушки

Пятерых детей они давно вырастили, да и внуки уже подросли. Дом пустым никогда не был. Ворота не закрывались. Дети заходили ежедневно, а внуки дневали и ночевали.  Я же обожала дни своих летних и зимних каникул, когда увеличивалась моя семья и одновременно количество домов, куда можно ходить без стука и без приглашения. 

Я была внучкой приезжей, слыла послушной и воспитанной. Когда ходила за руку с тетей Шурой в центр, где мы встречали знакомых, то меня представляли как «уфимскую барышню». Тетя Лида же всегда с гордостью говорила знакомым: «Это Валюшкина», обозначая тем самым наше близкое родство. 

Была ли я очень послушной, сказать не могу. Просто очень любила всех своих родственников взаимной любовью до их последних дней. Мне и в голову не приходило огорчить бабушку, дедушку или кого-то из взрослых.

Майские будни утопали в яблоневом цвету, застилая дворы ландышем. А потом царил жасмин. И это было повсюду: в школьных дворах, скверах, палисадниках старого, уютного городка. Солнце было другое, трава шелковисто-зеленая, а главное «голос» у Бирска был другим: тихим, ласковым и очень обаятельным.

В наше открытое окно, выходившее на мостик, был слышен стук шпилек модниц 60-х, пробегавших мимо на занятия в институт. Да иногда цокали лошади, запряженные в телегу, груженую флягами молока для детского сада №5, проходя мимо которого и сейчас хочется глубоко вдохнуть, чтобы уловить запах молочного киселя и крашеных деревянных ступенек. А еще утром сквозь сон было слышно, как бабушка рассыпает с крыльца курам пшеницу, как брякает цепь, поднимая ведро из колодца, как сквозняк заставляет скрипеть старую амбарную дверь и как на крышу падают еще недозревшие яблоки. Тогда мне, маленькой девочке, один день казался лучше другого в окружении милых моему сердцу людей. 

Пенсионный ритуал

День пенсии для деда был особенным. Он умел из любого действа сделать тихое личное событие. Много семейных традиций он оставил после себя, некоторые из них сохраняются в наших семьях и сейчас.

В те годы пенсию почтальон приносил на дом. Нашу почтальоншу я помню. Это была полная женщина средних лет в газовой косынке цвета облачного неба.

Дед просыпался рано. Из своей комнатки без окон он выходил подтянутый, в гимнастерке со свежим подшитым белым воротничком. Так было всегда. Это позднее он стал носить дома офицерские рубашки и нижнее офицерское белье, которыми его одаривали сын и зять. Брюки были гражданские, но всегда отутюженные. 

В день пенсии выходил он со словами: «Мать, меси, стряпать начнем». В этот день они с бабушкой всегда стряпали пельмени. Это потом я узнала, что в других регионах пельмени лепят. У нас их стряпали.

Бабушка приносила из чулана большую доску, которая висела там на стене. С полки доставала скалку, на ручке которой от времени появилась темная трещина. Я вприпрыжку бежала за яйцами от наших несушек. Яйца хранились там же, в чулане, в оцинкованном ведре. Дед их делал сам, а бабушка вставляла донышки. Но это было тогда, когда их дети были маленькими. Тогда бабушка эти самодельные ведра продавала на верхнем базаре по выходным.

В чулане бабушка была хозяйкой. А я все время норовила за ней пойти в чулан, ведь там еще была подловка. Кто его знает, сколько там всего интересного. Муку бабушка хранила в большом ларе. Он был разделен на два отсека в соотношении 1/3 и 2/3. В первом хранилась мука серая по 24 копейки, а во втором—высшего сорта по 41 копейке. На пельмени нужна была и та и другая.

Двери дома летом всегда были открыты, просто завешаны марлей от мух. Назойливые насекомые все равно залетали, но забывшись в метаниях по дому, попадали в дедовскую ловушку--липкую ленту. Липучки эти висели в доме на каждой лампочке. Ну уж а если шибко прыткая муха попадалась, так сама виновата: дед мухобойку из рук не выпускал и объявлял мухе «капут». Лично мне мух жалко не было.

В кулинарном хозяйстве бабушка была проворной, и казалось, тесто замешивается само собой. За фарш был ответственный дед. Это он колдовал над ним, соблюдая пропорции: свинина плюс говядина плюс немного баранины. Сюда же соль, черный перец, лук и обязательно воды, сколько мясо возьмет. Эмалированное блюдо с фаршем накрывалось другой тарелкой и должно было постоять минут десять. Затем дед пробовал сырой фарш и ставил на стол для работы.

Бабушка ловко делала одинаковые кружочки--заготовки из теста. Сначала вручную делались колбаски из теста, затем разрезались поперек и раскатывались скалкой. А у казанской бабушки раскатывался большой лист и вырезались кружочки. Это называлось по-татарски. 

Мясо в пельмени накладывалось вилкой. Концы пельменей не залепляли. Получалось очень красиво, и бабушка говорила: «Как лебедушки получились».

Холодильников не было. Готовые пельмени выносили на листе в сени даже летом, накрыв вафельным полотенцем. Варили все сразу, а оставшиеся разжаривали на сковороде на ужин.

Крепкое слово деда

А теперь о традиции. В день пенсии обед был строго в четырнадцать часов. К этому времени пельмени были налеплены, вода закипала, чекушка «белого вина» (так на Руси называли водку, так же называл ее и дед) заготовлена с вечера.

Из старого буфета ручной работы, купленного в 1922 году им в комиссионке, дед доставал один лафитник и ставил на стол. Из посудника на стене доставал старое дулевское потемневшее блюдце, вилку, алюминиевую столовую ложку для рассола. Все это аккуратно раскладывал со своей стороны на столе, часто поглядывая на ходики.

Бывало, что почтальонша задерживалась, и пенсию принести до двух часов не успевала. Тогда ровно в два часа дед говорил бабушке: «Закладывай»--это про пельмени. Сам же, перестав быть веселым, уносил лафитник обратно в буфет. Бабушка, зная ответ, все же спрашивала: «Почтальонку ждать не будешь?» На что дед отвечал: «Я водку закусываю пельменями, а не пельмени запиваю водкой». 

Легкий сквозняк разносил по дому запах разведенной уксусной эссенции, черного перца  и смородинового варенья из дедовской кружки с чаем. Ложка будет лежать без дела, потому как рассол из пельменей в нее дед сливать не будет, чтобы похвалить себя за фарш. И вообще обед пройдет молча, без эйфории. После чего дед уйдет к себе на дневной сон, сказав: «Мать, пенсию сама получи». 

Ну а почтальонка будет оправдываться за то, что огорчила Николая Михайловича. Какие же это были добрые времена!

Если пенсию приносили вовремя, пельмени дед ел с большим удовольствием. А перед дневным сном успевал спеть любимую песню «На позицию девушка». Лафитник будет стоять на столе до вечера и ждать: а вдруг дед надумает чего еще вечерком под разжаренные бабушкой  пельмени и разрезанную на части большую ароматную помидорину-малиновку, потрескавшуюся от спелости. Тогда зеленая эмалированная кружка с тридцать шестым чаем, сдобренным прошлогодним смородиновым вареньем, перекочует в дедовскую кондейку на ночь. Дед будет тихо потягивать ночью чай и молча терпеть головную боль, которая возникнет явно не от пельменей. А завтра снова будут милые будни с бушующей уже не яблоневой, а яблочной красотой в саду.

События эти происходили в городе Бирске, где и сегодня сохранилось культовое отношение к пельменям и символическое--к яблокам.

Боря Угольников

Славный город Бирск! Сколько тепла и воспоминаний хранит мое сердце!

В 1947 году в семье деда, в доме у пруда родился первый внук, который стал старшим в нашем третьем поколении. Первый внук стал по праву дедовским любимчиком. Имел большую привязанность к нему. И унаследовал такие черты личности, как четкость выражения мыслей, твердость слова, высокую организацию трудовой деятельности, самодисциплину. Генетическим путем заполучив от деда абсолютный музыкальный слух. У деда же был тяжелый, низко звучащий баритон. Со слов бабушки: «Старый-то  больно красиво пел. Огонь в семилинейке плясал от его голоса. Да и люди сказывали, хорошо больно уж поет». Пел дед с душой. В компании за столом или просто в одиночку. Но только после рюмочки, которая удачно легла на душу. Счет выпитым рюмкам не вел никогда, дабы не спугнуть редкие минуты полета души.

Во всех остальных своих делах дед был завидным кормильцем для семьи. Ну, а если и были слабые места в характере, так тут бабушка своей серьезностью, домовитостью и деловитостью прикрывала прореху.

Шли годы. Внук рос, находясь в центе внимания большой родни и под негласной опекой деда, в основе которой лежала их большая взаимная любовь с внуком. Любви, покровительства бабушки и деда хватало на всех, а потому в воспоминаниях о доме деда наши родители как бы ушли на задний план. Нет, нет, родители в нашей жизни занимают свое правильное место.

Боря рос ребенком с красивой пластикой, золотыми кудрями, яркими веснушками и лучезарной улыбкой. У мальчика были все мальчишеские увлечения, но одно из них сильнее всех других. Он очень любил рыбачить. Увлечение это он перенял от деда-рыбака. Дед ловил рыбу круглый год, хотя в рот ее не брал ни в каком виде. Относился трепетно к самодельным удилищам, блеснам, поплавкам, грузилам. Это был его мир, и входа туда не было никому, кроме внука. Внук дедовского доверия не утратил до конца дедовских дней ни в одном вопросе. 

Много семейных историй хранит семья. Однажды дед собирался на рыбалку, не планируя брать Борю с собой. Боря, обидевшись, сказал ему вслед: «Черви, черви, не попадайтесь». Это считалось плохим поступком.

У Бори было еще одно занятие. Он брал старую, некрашеную, высохшую табуретку и ставил у порога. Затем шел в чулан, где под лестницей была спрятана длинная истертая веревка, наматывал ее особенным образом на скрипучий табурет. Садился на порог, брал в руки перевязанный веревкой табурет. Низко склонив голову, перебирая пальцами веревку, мог часами слушать, как скрипит старый табурет. 

Видимо, и бабушка в этом действе видела что-то особое. Потому кружку молока, которая была обязательной в нашем детстве, Боре подавали прямо к порогу, чтобы не отвлекать его.

В один из дней дед сказал: «Мать, куплю Боре баян. Деньги у меня есть». И с этого дня в Бориных жилах потекла музыка.

Первую зарплату Боря получил в 15 лет в клубе «Нефтяник».  Из его рассказов: «Каждую зарплату я бежал домой через дежурку. В то время продавали болгарское вино «Бисер», «Варна». Покупал деду бутылку вина. Он пил с удовольствием. Но однажды сказал: «Внучек, ты вина то белого бери чекушу». Я понял, о чем говорит дед». 

Шли годы. Они несли, как и всем, и радость и печаль. Умер дед. Я увидела Борю, стоящим около печки-голландки. Крупные, как горошины, прозрачные слезы из его глаз плюхались прямо на пол, а лицо оставалось каменным. Боре было 19 лет, мне—девять. На дворе—1966 год. А потом служба в армии, учеба в Уфе и много-много музыкального Бирска.

Фото из архива автора

Бабушка с младшим внуком.

Борис Угольников